Пересекая границы

 Ольга Балла-Гертман

Пересекая границы

Предисловие к книге: Геннадий Кацов. Поэты эпохи постмодернизма. — Киiв: Друкарський двiр Олега Федорова, 2026. — Т. 1-2.

Перед нами – книга, которая может показаться собраньем пёстрых – и вольных -глав: почти четыре десятка составляющих её эссе не выстроены в жёсткий порядок, кроме разве хронологического порядка их написания. Между тем, состав книги вполне продуман, и кажущееся разбегание прихотливых тропок в разные стороны, пожалуй, лишь способствует тому, что на самом деле она имеет все основания быть прочитанной как путеводитель – по целой, идущей из XX века и продолжающейся поныне литературной традиции, которую Марк Липовецкий в своё время обозначил как русское необарокко, противопоставив её концептуализму. «Концептуализм, - писал Липовецкий, - тяготеет к авангардной эстетике и неявным образом продолжает традиции обэриутов и некоторых других авторов предвоенной литературы (Евгений Кропивницкий, Георгий Оболдуев). Необарокко восходит к эстетике “высокого модернизма” и во многом идет по следам Андрея Белого и Владимира Набокова. Концептуализм подменяет авторское лицо системой безличных дискурсивных ритуалов и присущих им клишированных масок, жестов, языковых формул. Необарокко культивирует индивидуальный авторский миф (нередко в парадоксальной, сниженной форме, как у Венедикта Ерофеева, Андрея Битова, в “Палисандрии” Саши Соколова или в ранних рассказах Виктора Ерофеева)»[1]. Разделяющий эту позицию автор пишет о тех, чьими стараниями русское необарокко создавало и создаёт литературную реальность.

Да, поэт, литературовед, критик, журналист Геннадий Кацов как будто далёк от соблазнов энциклопедизма, от претензий на всеохватность и систематичность описания и анализа (хотя объём его книги – превышающий семь сотен страниц – и разнообразие рассматриваемых в ней авторов - уже сами по себе если и не превращают её в энциклопедию, то, по крайней мере, заметно продвигают её в этом направлении). В этом сборнике эссе Кацов исследует русское необарокко в довольно широком контексте – фактически, говоря о необарочных тенденциях в литературе, он говорит о литературной современности как таковой (по преимуществу, хотя и не исключительно, русской), о чувствительных точках её роста – скажем так: о большой современности, которая захватывает и многие предшествующие десятилетия, - а также о её корнях – глубоких, доходящих по меньшей мере до середины XX века. Один из таких корней он усматривает в работе поэтов второй волны русской эмиграции (живущий в США, он называет её иммиграцией).

Казалось бы, Кацов мыслит о предмете своего исследовательского интереса отдельными сюжетами да опущенными звеньями: берёт обозреваемую традицию исключительно в отдельных точках, пишет только о тех, кто ему интересен; скорее о личностях, чем о процессах и тенденциях; персоны, лично автору неинтересные, а также процессы с тенденциями оказываются как будто в зоне умолчания, в разрывах между главами книги. Это как бы не совсем исследовательская позиция, если понимать под нею отстранённость и стремление к тотальности описания. Позиция у автора, скорее, немного другая: включённого, заинтересованного - причастного и пристрастного, - но очень понимающего и квалифицированного наблюдателя. Из всей литературной жизни русской эмиграции прошлого столетия он выбирает только четырёх персонажей – русских американцев Ивана Елагина, Игоря Чиннова, Юрия Иваска и Николая Моршена. Зато все – ключевые.

Кстати, читатель заметит, что поэты интересны Кацову заметно больше прозаиков: среди героев книги поэты решительно преобладают. Совершенно разделяя с автором такой интерес и пользуясь тем, что жанр предисловия тоже счастливо свободен от требований академичности, дерзну сказать, что это видится оправданным и как исследовательский угол зрения: поэты, кажется, выражают своё время и человеческую ситуацию в нём гораздо более концентрированно и властно, чем прозаики. По крайней мере, Кацов умеет показывать, как и благодаря чему они это делают.

Что касается процессов и тенденций, то, на самом деле, они тут выговариваются, - увидеть их позволяет анализ работы каждого из рассматриваемых в книге поэтов: каждого своего героя Кацов рассматривает не только как яркую индивидуальность, которая, как ярким индивидуальностям и положено, ломает большие закономерности и культурные инерции и создаёт новые, - но и как выразителя глубоких тенденций, позволяющего им выявиться и осуществиться. И главное: он неизменно удерживает в поле внимания воздух времени, о котором говорит, культурный контекст, в том числе и лично прожитый – в книге немало сказано и о собственном историческом опыте автора (выхватывая наугад: «Вспоминаю, как в 1970-х, живя в СССР и плохо зная английский, мы записывали по слуху с аудиопленки слова песен, получая “шисгара” и “ю арин ами нау”. Это никак не “сяпала калуша по напушке и увадила бутявку” Людмилы Петрушевской или “сolorless green ideas sleep furiously” Ноама Хомского, где если никогда ничего не понять, то хоть о чем-то можно догадаться. Мы, упиваясь абракадаброй загадочного текста, самозабвенно распевали “о-о-о, ист маатик юноу” группы Pilot, и чем глубже погружались в ритм и мелодию, тем больше нас захватывал невообразимый текст, тем откровенней мы ему отдавались, как угодно интерпретировали, переходя на крик, на коллективное камлание под гитару, становящееся на коду единым ором»). Кацов пишет не только об анализируемом авторе, но и о том, как сам он его читал и перечитывал, на каком культурном фоне это происходило, что это чтение значило, когда происходило впервые… Так что в некотором смысле это ещё и мемуары почти частного человека (на самом деле человек с таким охватом внимания – никогда не вполне частный).

Перед нами тот самый случай, когда разные профессиональные облики и навыки автора помогают друг другу, работают друг на друга: тексты филолога и журналиста Кацова совмещают в себе исследовательскую основательность с личным, человеческим интересом к его героям, с сочувствием и соучастием современника, культурного сопластника и собрата по культурной работе. Каждое из составивших книгу эссе – анализ одновременно и биографии героя, и его текстов (каждое, при желании, можно было бы разрастить до монографии; пока же каждое можно считать монографией спрессованной, концентрированной. Четыре эссе о поэтах второй волны русской эмиграции – неспроста выделенные в книге в особый раздел - уж точно напрашиваются на доработку в сторону книги о литературной жизни русских экспатов того времени вообще; может быть, она ещё будет написана?).

Интересно и очень важно то, что Кацов в своей книге не проводит границы, во-первых, между пишущими по-русски по эту и по ту сторону границы, разделяющей Россию с миром (понимает и подчёркивает глубокую условность разделения на «здесь» и «там», настоящие границы проходят иначе): среди его героев оказываются не только живущие / жившие в России Андрей Битов, Виктор Соснора, Санджар Янышев, Александр Кушнер, Александр Ерёменко, Иван Жданов, Олег Чухонцев, Ольга Седакова, Андрей Монастырский, Пётр Чейгин, Вадим Жук, Николай Байтов, - и покинувшие нашу страну, в том числе давно, но сформированные ею люди русской культуры: Иосиф Бродский, Саша Соколов, Дмитрий Бобышев, Вагрич Бахчанян, Анна Глазова, Игорь Померанцев, Бахыт Кенжеев, Дмитрий Кузьмин, Сергей Гандлевский, Дмитрий Быков, Владимир Гандельсман, Игорь Губерман, Михаил Гронас, живущая на две страны Вера Павлова, но и пишущий в основном по-русски украинец Борис Херсонский, и украинский русскоязычный поэт Александр Кабанов, и писавшая некогда на нашем языке, ныне перешедшая на родной украинский Мария Галина. Это необарокко уже не только русское, но продолжение его на иной языковой и культурной почве, с русской культурной памятью в основе. «Я – писатель русского языка», - говорит о себе один из героев Кацова, канадец Саша Соколов. Вот, такими авторами Кацов по преимуществу и занимается.

Иноязычен и инокультурен тут один только литовец Томас Венцлова, «человек фронтира», да и тот, по существу, органическая часть культуры, осуществляющейся на русском языке, даже при том, что читаем мы его в переводах (чего стоит уже хотя бы одно только его взаимовлияние с Иосифом Бродским). Не слишком считаясь с обыкновенно проводимыми границами, пересекая их везде, где считает нужным, автор при этом проводит свои: никакой аморфности тут нет.

Что до традиции, то она под пером автора предстаёт не столько как линия, сколько как широкая полоса с довольно разнообразно устроенными участками. К его чести, Кацов не подминает материала под концепцию и позволяет ему вольно осуществляться. В конце концов, книгу можно читать и просто как собрание человеческих историй, психологических портретов (кстати, об одном из своих героев автор так и говорит: «мы вправе сказать, что составили психологический портрет Саши Соколова, пройдясь по основным этапам его биографии») – ни один из которых в принципе не укладывается в жёсткие рамки теоретических построений.

Тем более, что собственной концепции русского / русскоязычного литературного процесса поверх разделяющих страны барьеров как таковой Кацов в книге и не формулирует – он всё-таки в данном случае, как и было сказано, не совсем теоретик (не получается вполне принять громоздкое, искусственное слово «русскоязычный», но более точного обозначения той культурной области, которую охватывает вниманием автор, пока всё-таки не придумано. Предложим поэтому формулировку ещё более громоздкую, но, кажется, чуть более адекватную: литература русского культурного круга). Так вот, несмотря на то, что такая концепция тут впрямую не сформулирована, заинтересованный читатель имеет замечательную возможность на основе сказанного самостоятельно её реконструировать.

Во-вторых – и это тоже принципиально – Кацов не проводит границы между умершими и теми, кто жив и продолжает писать, изменяя облик литературы на русском языке вот прямо сию минуту. Дело даже не в том, что для литературы все живы, хотя и это, конечно, тоже. Таким образом автор схватывает литературный процесс, живой и своевольный, в его движении – в незавершённости, открытости и непредсказуемости.

[1] Марк Липовецкий. Паралогии. Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920–2000-х годов. – М.: Новое литературное обозрение, 2008. – С. 26-28.