Платформа искусства

(Опрос "Дружбы народов" о литературных итогах первой четверти века. Среди прочих вопросы задали и мне, ответствованное помещаю сюда)

Платформа искусства
Литература первой четверти XXI века: мысли вразброс

Дружба народов. - № 1. - 2026.

[Вопросы были такие:]

(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что… --?

(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века – какова их роль в момент появления и сегодня?

(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»:
российская проза / поэзия;
зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод);
нон-фикшн;
критика -- самые глубокие, яркие и важные статьи и книги.

[И сказала она:]
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что…
Как ни смотри, сравнение с 1900-1925 годами (это же несколько культурных эпох, и все громадные!) упорно получается совсем не в нашу пользу. Где сейчас фигуры масштаба, скажем, Александра Блока, Николая Гумилёва, Вячеслава И. Иванова, Василия Розанова, Михаила Кузмина, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, Константина Вагинова (вспоминаю практически в режиме импровизации; кто ни вспомнится — всё огромная величина)? Где теоретики уровня, скажем, Юрия Тынянова, Романа Якобсона, Виктора Шкловского? Где нынче взрывной культуротворческий процесс второго-третьего десятилетия XX века? Даже самых важных и любимых авторов у меня не поднимается рука с ними сопоставить — разве что (раз уж мы о масштабе) одну только Ольгу Седакову, но и та свои основополагающие тексты написала в основном в прошлом столетии. Впрочем, очень радует своей неизменной и необыкновенной продуктивностью и креативностью Михаил Эпштейн, — вот его-то я и назову человеком четверти столетия (хотя такого вопроса и не задавали, смайл).
По страшности и смертоносности, по катастрофичности разломов наше время, как ни старается, всё-таки (слава Богу) сильно уступает, по крайней мере, пока, времени Первой мировой, революции и гражданской войны (да и бытование писателей, стоит признать, существенно легче тогдашнего), но ощутимо уступает оно ему и в общей витальности (тогда — громадной), и в мощи культуротворческого утопизма. Мы гораздо беднее внутренне. Не лучше ли воскликнуть, цитируя одного из авторов тех времён, — «Не сравнивай: живущий несравним»?
Но не сравнивать, конечно, не получается.
Главное, на чём сравнение всё-таки держится, — это понимание того, что большие разломы (в один из которых мы, думаю, ещё только входим, отчасти уже и вошли) не только катастрофичны, но и плодотворны (и оторвать друг от друга две эти их стороны, кажется, невозможно). В результате трагических событий последних лет начала формироваться словесность и мысль на нашем языке за пределами России; возникло несколько очень осмысленных зарубежных русскоязычных издательств, работа которых, я совершенно уверена, пойдёт и уже идёт на пользу культуре, связанной с русским языком, и людям, которые на нём думают. Мне думается, разрыв между оставшимися и уехавшими по разным причинам сегодня не так фатален, как было во времена первой (раз уж мы говорим о её временах) волны русской эмиграции, и рано или поздно, так или иначе две части этого расколовшегося материка соединятся, мы, живущие здесь, освоим то, что делается там, и, может быть, и сами сможем оказаться чем-то им интересными.

(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века — какова их роль в момент появления и сегодня?
У меня нет чувства, что какой бы то ни было из манифестов, возникших в эти два с половиной десятилетия (мне вспоминается разве что «Манифест новой жизни», в котором юная Валерия Пустовая году в 2004-м провозглашала «новый реализм»), существенно изменил культурный ландшафт вообще и литературный в частности. То ли дело проекты! В этом отношении было и есть много интересного и плодотворного. Роль их как раз в том, что они создают и меняют литературный ландшафт.
Прежде всего, это существующий с 2004 года проект «Культурная инициатива» в лице Данила Файзова и Юрия Цветкова — который с недавних пор ещё и издательский.
Далее, это появившиеся в минувшую четверть века порталы (они же проекты): «Арзамас», «Горький», «Полка», деятельность которых, поскольку они интернет-проекты, выходит далеко за столичные пределы и охватывает всё русскоязычное пространство; и электронный журнал о поэзии «Кварта», созданный Богданом Агрисом и Валерием Шубинским. Мне видится также интересным и перспективным также посвящённый поэзии интернет-проект «несовременник» во главе с Вячеславом Глазыриным.
Необходимо назвать литературтрегерскую деятельность Бориса Кутенкова с коллегами (состав коллег менялся, Кутенков остаётся неизменным), — такой множественных проект с разными, но родственными друг другу компонентами: «Полёт разборов», «Этап роста» и мемориальный проект «Они ушли. Они остались» — выявление и публикация текстов рано умерших и недостаточно замеченных поэтов.
Издательства «НЛО» — вот уж если кто сформировал целый культурный пласт, так это, конечно, они! — и «Издательство Ивана Лимбаха», — каждое из которых, несомненно, проект, и весьма продуманный, а в случае «НЛО» ещё и разветвлённый — они издают не только книги (притом сериями), но и несколько журналов. Оба издательства возникли ещё в 90-х годах прошлого века, но, вне всякого сомнения. решающим образом определили интеллектуальную жизнь (в основном, наверное, столиц, но тем не менее) первой четверти нынешнего. Среди важных издательских проектов стоит назвать «Носорог» и петербургское «Jaromír Hladík Press» Игоря Булатовского.
А ещё был замечательный издательский проект Макса Фрая «ФРАМ» — истинная радость наших 2000-х.

(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»: российская проза / поэзия; зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод); нон-фикшн; критика.

Российская проза (скорее, проза на русском языке, не ограничивающаяся пределами отечества)
(1) Феликс Максимов. Духов день. — М.: Амфора, 2010;
(2) Михаил Шишкин. Письмовник. — М.: АСТ, Астрель, 2010;
(3) Сергей Соловьёв. Адамов мост. — М.: Центр современной литературы, 2013;
(4) Андрей Тавров. Матрос на мачте. — М.: Центр современной литературы, 2013;
(5) Александра Петрова. Аппендикс. — М.: НЛО, 2016;
(6) Мария Степанова. Памяти памяти: романс. — М.: Новое издательство, 2017;
(7) Линор Горалик . Все, способные дышать дыхание. — М.: АСТ, 2019;
(8) Дмитрий Бавильский. Красная точка. — М.: ЭКСМО, 2020;
(9) Александр Чанцев. Духи для роботов и манекенов. — СПб.: Пальмира, 2023;
(10) Алексей Макушинский. Димитрий. — Баден-Баден: Freedom Letters, 2023.

Поэзия
Прежде топ-списка стоит сказать: наша четверть века дала по меньшей мере двух больших поэтов, и начавших писать и состоявшихся именно в это время: это Василий Бородин (1982–2021) — отдельных книг не называю, имея в виду всё написанное им в целом — и Богдан Агрис (1973–2024); писать он начал раньше, но большим поэтом стал в XXI веке (Дальний полустанок. — М.: Русский Гулливер, 2019; Паутина повилика. — М.: Русский Гулливер, 2021; Поворот земель. — СПб.: Jaromir Hladik Press, 2025). Ещё одной значительной поэтической фигурой, по-моему, должен быть признан Андрей Тавров (1948–2023) — он писал в прошлом веке под именем Андрей Суздальцев; самое же значительное создал уже под именем Таврова в нашем столетии). В списке назовём, пожалуй, его (1) Проект Данте. — М.: Водолей, 2014 и Плач по Блейку. — М.: Русский Гулливер, 2018.
(2) Ирина Ермакова. Седьмая. — М.: Воймега, 2014;
(3) Мария Степанова. Spolia. — М.: Новое издательство, 2015; Против лирики: Стихи 1995–2015. — М.: АСТ, 2017 (на самом деле я бы перечислила все её книги, выходившие как раз в эту четверть века, начиная с 2001-го);
(4) Григорий Дашевский. Стихотворения и переводы. — М.: «Новое издательство», 2015;
(5) Сергей Шестаков. Другие ландшафты. — М.: atelier ventura, 2015;
(6) Русская поэтическая речь — 2016. В 2 т. — Т. 1: Антология анонимных текстов. Сост. В.К. Кальпиди, Д.В. Кузьмин, М.В. Волкова. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2016; Т. 2.: Аналитика: тестирование вслепую. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2017;
(7) Мария Галина. Четыре года времени. — Ozolnieki: Literature without borders, 2018. (и её, и Льва Оборина я бы тоже дала большим списком, но надо же в конце концов что-то выбрать);
(8) Олег Юрьев. Стихи и другие стихотворения. — М.: Новое издательство, 2011; О Родине: Стихи, хоры и песеньки 2010–2013. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК)», 2013, Стихи и хоры последнего времени. — М.: НЛО, 2016; Петербургские кладбища. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018;
(9) Лев Оборин. Часть ландшафта. — М.: АСТ, 2019;
(10) Игорь Вишневецкий. Собрание стихотворений 2002—2020. — М.: НЛО, 2021.

Зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод):
(1) Петер Надаш. Книга воспоминаний / Перевод с венгерского Вячеслава Середы. — Тверь: Kolonna Publications, 2015;
(2) Эзра Паунд. Кантос. Перевод, вступительная статья и комментарии Андрея Бронникова. СПб.: Наука, 2018;
(3) Фернанду Пессоа. Книга непокоя / Перевод с португальского Александра Дунаева. — М.: Ад Маргинем, 2020;
(4) Ольга Седакова. Перевести Данте. Комментированный перевод с итальянского «Божественной комедии». — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2020;
(5) Иоанн Креста [Хуан де ла Крус]. Песни души: Полное собрание стихотворений / Пер. с исп., вступ. ст. и коммент. М. Игнатьевой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021;
(6) Ханс Хенни Янн. Река без берегов. Т. 1–4. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2013–2021;
(7) Чарльз Олсон, Роберт Данкен, Дениза Левертов. От «Чёрной горы» до «языкового письма»: антология новейшей поэзии США. — М.: НЛО, 2022;
(8) Симона Вейль. Тетради. Тт. 1–4 / Перевод с французского Петра Епифанова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015–2022; Она же. Статьи и письма. 1934–1943 / Перевод с французского Петра Епифанова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023;
(9) Пауль Целан в переводах Алёши Прокопьева, всё — СПб.: libra: Мак и память (2017); От порога к порогу (2020); Решётка речи (2022); Этого Никто Роза (2024);
(10) Гомер. Одиссея / Перевод с древнегреческого Григория Стариковского. — СПб.: Jaromir Hladik Press, 2025.

Нон-фикшн, философия, эссеистика:
(1) Василий Голованов. Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий. — М.: Вагриус, 2002;
(2) Андрей Балдин. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина. — М.: Бослен, 2016;
(3) Игорь Сид. Геопоэтика. Пунктир к теории путешествий: Эссе, статьи, комментарии. — СПб.: Алетейя, 2017;
(4) Михаил Эпштейн (как бы он не занял у нас весь список, поэтому его книги назовём одним пунктом): Отцовство: роман-дневник. — М.: Никея, 2014; Клейкие листочки: мысли вразброс и вопреки. — М.: Arsis Books, 2014; Поэзия и сверхпоэзия: О многообразии творческих миров. — СПб.: Азбука-Аттикус, 2016; От знания — к творчеству: как гуманитарные науки могут изменять мир. — М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016; Будущее гуманитарных наук. Техногуманизм, креаторика, эротология, электронная филология и другие науки XXI века. — М.: Группа компаний «РИПОЛ-Классик» / Панглосс, 2019; Постмодернизм в России. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019.
(5) Ольга Седакова. Вещество человечности: Интервью 1990–2018. — М.: НЛО, 2019;
(6) Дмитрий Бавильский. До востребования: Беседы с современными композиторами. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2014; Он же. Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах. — М.: НЛО, 2020 [и это второй мой человек первой четверти столетия];
(7) Философский проективный словарь. Новые термины и понятия. / Под ред. Г.Л. Тульчинского, М.Н. Эпштейна. — СПб.: Алетейя. Вып. 1 — 2003, вып. 2 — 2020;
(8) Людмила Гоготишвили. Лестница Иакова: Архитектоника лингвофилософского пространства. — М.: ЯСК, 2021;
(9) Владислав Дегтярёв. Барокко как связь и разрыв. — М.: НЛО, 2021; Он же. Память и забвение руин. — М.: НЛО, 2023;
(10) Елена Косилова. Бессилие. — М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2024;

Теория и история литературы, лингвистика. Некоторые пункты этой топ-десятки будут двоиться:
(1) Наталия Азарова. Язык философии и язык поэзии — движение навстречу. — М.: Логос, 2010;
(2) Александр Житенёв. Поэзия неомодернизма. — СПб.: ИНА-ПРЕСС, 2012;
(3) Дмитрий Кузьмин. Русский моностих: очерк истории и теории. — М.: НЛО, 2016;
(4) Николай Богомолов. Разыскания в области русской литературы ХХ века. Т. 1–2. — М.: НЛО, 2021;
(5) Людмила Зубова. Языки современной поэзии. — М.: НЛО, 2010. Она же. Грамматические вольности современной поэзии. 1950–2020. — М.: НЛО, 2021;
(6) Юрий Орлицкий. Стих и проза в культуре Серебряного века. — М.: ЯСК, 2019. Он же. Стихосложение новейшей русской поэзии. — М.: ЯСК, 2021;
(7) Пётр Казарновский. «Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона. — М.: НЛО, 2025;
(8) Осип Мандельштам глазами современников: Воспоминания. Дневники. Письма. В 2 т. / Составление О.А. Лекманова и Л.М. Видгофа. Предисловие О.А. Лекманова . Комментарии О.А. Лекманова , С.А. Киселевой, О.В. Бартошевич-Жагель, Л.М. Видгофа, Д.В. Зуева. — СПб.: Вита Нова, 2025;
(9) Михаил Павловец. Неоавангард в русскоязычной поэзии: вторая половина XX — начало XXI века. — М.: Издательство НИУ ВШЭ, 2025;
(10) Полка: История русской поэзии. — М.: Альпина нон-фикшн, 2025.

Критика
Кирилл Кобрин. Письма в Кейптаун о русской поэзии и другие эссе. — М.: НЛО, 2002;
Валерия Пустовая. Толстая критика: российская проза в актуальных обобщениях. — М.: РГГУ, 2012; Она же. Великая лёгкость. Очерки культурного движения. — М.: РИПОЛ классик, 2015;
Юлия Подлубнова. Неузнаваемый воздух: книга о современной уральской поэзии: монография. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2017;
Валерий Шубинский. Игроки и игралища: Избранные статьи и рецензии. — М.: НЛО, 2018;
Кукулин Илья. Прорыв к невозможной связи: статьи о русской поэзии. — Екатеринбург, М.: Кабинетный учёный, 2019;
Виталий Лехциер. Поэзия и её иное: философские и литературно-критические тексты. — М.; Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2020;
Ирина Роднянская. Книжная сотня. — М.: Русский мир, 2021;
Андрей Левкин. Искусство прозы, а заодно и поэзии / Сост. С. Снытко, А. Заполь. — М.: НЛО, 2024;
Лев Оборин. Книга отзывов и предисловий. — М.: НЛО, 2024;
Александр Чанцев. Включим в этот список одним пунктом весь корпус сборников критических статей автора, которые он издаёт раз в пять лет: Когда рыбы встречают птиц: Книги, люди, кино (СПб.: Алетейя, 2015), Ижицы на сюртуке из слов (СПб.: Алетейя, 2020), В какой-то детской стране: На линии времени (СПб.: Руграм / Пальмира, 2025).

Любовь между землёй и небом

Ольга Балла

Любовь между землёй и небом

Дружба народов. - № 1. - 2026.

Петер Надаш. О любви земной и небесной: Эссе / Перевод с венгерского, вступительная статья О. Серебряной. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. — 256 с.

Говоря о любви, живой классик венгерской литературы умудряется выйти едва ли не из всех стереотипов, которые были накоплены европейской культурой внутри и вокруг этого семантически перенасыщенного понятия. Рассуждения, связанные с любовью, Петер Надаш резко уводит на пути, по которым они, кажется, до тех пор не очень-то двигались. Впрочем, европейская мысль начала было двигаться по ним во времена Платона, его усилиями, — неспроста автор на него обильно ссылается (совсем коротко, формула этого пути такова: любовь — наиболее верное движение к самому существенному), но с тех пор избрала другие направления и зашла по ним изрядно далеко.

Ещё резче: говоря о любви, он менее всего говорит о том, что его собратьям по культуре привычно с нею связывать. В самую последнюю очередь это телесное и эмоциональное влечение мужчины и женщины друг к другу с сопутствующей взаимной идеализацией и очень далеко идущими добровольными обязательствами на её основе. Оно — скорее частный случай (сказать ли, что — не такой уж обязательный?).

Переводчик книги Ольга Серебряная в своём предисловии называет этот сборник эссе «самой необычной книгой» автора. Думается всё-таки, что это не совсем так, и книга прекрасно вписывается в оба смысловых ряда работы Надаша — художественной прозы и эссеистики, образует мост между ними, выявляет их логические связи. Хотя Надаш переведён у нас далеко не весь, кое-что существенное, по счастью, переведено — и из эссеистики, и из прозы, — и в том числе как раз то, что особенно пригодится читателю для полноты понимания представленных в сборнике теоретических построений автора (а это, вопреки разрозненности изложения и как будто ситуативности высказываний, — именно теоретические построения, притом вполне строгие, внутренне связные. Можно было бы и философский трактат написать, но такое не совсем в духе автора). Пригодится же тут особенно «Книга воспоминаний», второй большой роман Надаша, вышедший у нас в переводе Вячеслава Середы (памяти которого переводчик посвящает ныне обсуждаемый сборник) в 2015 году. Это художественная проза (жгучая, я бы сказала, в своей художественности проза), написанная — прожитая автором, а вслед за ним и нами — на основе тех же идей, что в этом сборнике сформулированы в виде вполне теоретических положений.

Итак, в этой книжице, составленной из «Введения в тему земной и небесной любви: подобия праобразов», из прочитанной в сентябре 1989-го в академии «Фидес» (не путать с сегодняшней Fidesz — венгерской крайне правой националистической партией, пребывающей ныне у власти; тогда, на рубеже исторических эпох, под тем же именем действовало молодёжное леволиберальное движение, и название его было аббревиатурой от слов Fiatal Demokraták Szövetsége — Союз Молодых Демократов, теперь не расшифровывают, имея в виду куда скорее латинское fides — вера; парадоксально ли, но в число лидеров того Союза входил и действующий премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, чем, как справедливо замечает Серебряная в предисловии, сходство тогдашнего и нынешнего «Фидесов» и исчерпывается) лекции «О любви небесной и земной» и — подготовительных заметок к этой лекции, написанных чуть раньше, из которых автор собрал самостоятельный текст, Надаш говорит в некотором смысле то же, что в «Книге воспоминаний», представляет идейное ядро сказанного там — одно из таких ядер, — поэтому тот, кто прочитает две эти книги одним взглядом подряд, несомненно, лучше поймёт обе. «Книга воспоминаний» в смысловом отношении существенно шире темы любви и человека в ней, но основы того, что в понимании Надаша относится к любви, сформулированы именно здесь. Они довольно парадоксальны.

Если, читая «Книгу воспоминаний», читатель найдёт много возможностей для вполне освоенных им типов восприятия: сопереживать героям, отождествляться с ними, — то рассуждения автора «о любви земной и небесной» способны повергнуть его в некоторую растерянность. Ни малейшей лирики. Чистая метафизика.
Вполне возможно, читатель даже окажется разочарован: сексуальность в книге тоже далеко не главная героиня. Надаша-теоретика — того самого Надаша, из-под пера которого вышел напряжённо-эротизированный текст «Книги воспоминаний» — любовь занимает как форма коммуникации; как познание человеком самого себя и других; как способ освобождения (от навязываемых извне правил и требований — в пользу того, «что ему требуется сообразно системе взаимосвязей его качеств и складу его личности»); как моделирование человеком собственной судьбы. В свете этого любовь как взволнованность другим человеком, интенсивнейшее из состояний, оказывается хотя и необходимой, но, в конечном счёте, инструментальной.

Уточним: Надаш — метафизик очень на собственный лад и, вопреки устойчивому выражению и настойчивости слова «небесная» во всех без исключения здешних заголовках, «небесным» как таковым — в традиционном его понимании — не занимается (божественное, ангельское и т.п. — это всё не из его лексикона и не из его понятийного арсенала). То, что он понимает под любовью «земной», означает те чувства, состояния и действия, которые вписываются в социальные рамки, формируются под воздействием задаваемых культурой матриц и стереотипов — и, соответственно, ни до чего коренного, единственно настоящего, не добираются. А вот под «небесной» — то, что до этого коренного и настоящего доходит — и чему до социальных условностей, рамок, матриц и норм нет решительно никакого дела. Мудрено ли, что, как пишет Ольга Серебряная (говоря о «Книге воспоминаний», но, кажется, это верно и за её пределами» «не освобождает, а несёт с собою горе и горечь». Она ломает всё, что в земной жизни не только стесняет, но и оберегает человека — затем и заведено. Чуждая по своему глубокому существу условностям любого порядка, она оставляет человека беззащитным.

Однако Надаш настаивает: освобождает (что, понятно, не отменяет ни горя, ни горечи).

Метафизика Надаша, таким образом, вращена внутрь доступного нам опыта, — доступного, в принципе, каждому; человеку как таковому — в здешнем, земном, досмертном и чувственном существовании. Понятая в надашевском смысле метафизика представляет собой особенное, редко по-настоящему достигаемое измерение этого существования — в него-то и проваливаются любящие (проваливаются, разумеется, не во плоти, но в смысле типа проживаемого опыта), — те из них, которые любят действительно, в полную силу и по полной программе, что, разумеется, никоим образом не зависит от их собственной воли и сознательного выбора, — так случается. Это измерение не имеет отношения не только ко всем земным установлениям, но и к самому времени: оно — существование абсолютное, родственное вечности — а может быть, в каком-то смысле и она сама. В одиночку провалиться в это состояние невозможно, только вместе с адресатом любви; но жить в таком модусе ни постоянно, ни, по всей вероятности, долго невозможно — это опыт по определению экстремальный и уж подавно не может быть ни предписан, ни ожидаем как норма. Приспособить в общекультурных целях, «поставить на службу воспитанию или вере, а то и вовсе институализировать» его немыслимо.

Тело с его влечениями и страстями, несомненно, участвует в проживании этого опыта, ведёт к нему, но что-то подталкивает сказать, что (при всём громадном внимании Надаша-писателя к телесности, к её принуждениям, к тем возможностям, которые она открывает), по самому большому счёту, оно тут не главное. Пол и гендер участников взаимодействия принципиального значения тоже не имеют — «У женщин и мужчин есть общее начало, и состоит оно в том, что они люди. Причём роль этого понятия в мышлении заключается как раз в том, чтобы говорить о них в соответствии с их сутью, а не просто как о мужчинах и женщинах. Соответственно, тот, кто рассуждает о них в соответствии с их сутью, не может давать рецепты касательно того, когда они хорошие женщины, когда — хорошие мужчины и как им подобает себя вести. О последнем можно рассуждать только тогда, когда говоришь о женщинах и мужчинах не в соответствии с их сутью». Любящие взаимодействуют своей человеческой сутью и только ею. Соответственно, любовь и есть способ её постижения и, может быть, наиболее верный.

О том, как устроено эмоционально-смысловое пространство, поглощающее влюблённых (слово «пространство» применимо тут лишь очень условно), архаическое, магическое, в котором выходят на поверхность очень древние слои культуры, едва ли не предкультурья, лежащие в её основе и забытые, вытесненные ею, автор не говорит ничего подробного — возможно, подробности и ему самому не очень видны, возможно, они вообще не слишком поддаются здешним-и-сегодняшним формулировкам, — но на само существование этого пространства-состояния он указывает. Изобретая собственную терминологию, Надаш называет его словом «обоюдность» (такое русское соответствие Серебряная подбирает слову kölcsönösség, в отличие от viszonosság, которое она передаёт словом «взаимность»). «Взаимность», любовь земная, — то, что строится на общественных нормах. Обоюдность, любовь небесная, — то, что — жгуче, мучительно-счастливо и ненадолго — от социума освобождает. Свобода на двоих.

То есть, вполне можно сказать, что Надаш — минуя религиозное, трансцендентное измерение бытия — по-своему структурирует посюстороннее его измерение; любовь же как особенное человеческое состояние позволяет, по его мысли, эту структуру выявить. Возможно, что на такое способна только она одна; этого не дано даже религиозному экстазу, которым Надаш тут не занимается. О структуре бытия как такового он, собственно, ничего не говорит — просто не выходит на этот уровень рассуждений, — но говорит нечто, кажется, до сих пор не произносившееся, — по крайней мере, в новейшей европейской истории — о структуре бытия человека. Можно отважиться, пожалуй, сказать и то, что он намечает возможности некоторой новой области мышления: антропоонтологии.

Модель культуры, в рамках которой Надаш предлагает осмыслить любовь в обоих её вариантах и отношения с нею человека, к которой он постоянно апеллирует как к едва ли не исходной очевидности, не так оригинальна — он её заимствовал, не проблематизируя, — хотя и довольно малоизвестна. Сам он на её источник не ссылается, но Серебряная, которая не только переводчик, но и философ по исходному образованию, этот источник выявляет: Надаш заимствует периодизацию истории культуры (надо полагать, всех народов вообще), которую предложил немецко-швейцарский поэт Жан Гебсер (1905–1973): «архаика — магия — миф — ментальность — интегральность». Автор предисловия усматривает в использовании этой безоговорочно принятой писателем схемы особенности интеллектуальной культуры — скорее, моды — рубежа 1980–1990-х: «готовность приспособить под свои нужды любую приглянувшуюся теорию, не обращая внимания ни на её научный статус, ни на контекст, в котором она используется (Гебсер более всего популярен среди теоретиков New Age)». Собственно, в данном случае совершенно неважно, каков научный статус заимствованной Надашем схемы: он не учёный и научных целей не преследует, а схемой Гебсера пользуется как полками, на которых раскладывает собственные соображения для пущей их обозримости. И главное из этих соображений — вовсе не то, как устроена культура, а то, что любовь — это свобода. И, кажется, слово «свобода» здесь главное. И это, думается, тоже примета времени.

Вообще, предисловие Серебряной — чтение, достойное отдельного внимания, поскольку там она, во-первых, вписывает Надаша в большую европейскую интеллектуальную, философскую традицию, восходящую к Платону (но усилиями Надаша и в его едва ли не единственном лице сворачивающую в другую сторону); во-вторых, ставит его в контекст времени, в которое создавались составившие книгу тексты, связывает с этим временем особенности его мышления и речи. В частности, она интересным образом связывает его тогдашнюю манеру изъясняться с Хайдеггером — на которого Надаш напрямую не ссылается просто уже потому, что «этому мыслителю за скудостью личного опыта сказать о любви было нечего», но дело совсем не в содержании мыслей немецкого философа, а в самом их устройстве: «вошедшее тогда в моду хайдеггеровское обращение с языком», по словам переводчика, Надаш «разделяет в полной мере» (и это при том, что «хайдеггеровского полумистического понимания языка как “дома бытия”» не разделяет совсем): «В те годы — вероятно, на волне усталости от латинизированного наукообразия структурализма и других предельно рациональных течений, включая марксизм, мыслители и писатели по всему миру начинают вдруг “вслушиваться” в язык, потворствовать двусмысленностям, вытягивать “подлинный” смысл из корней слов, то и дело попадаясь на крючок ложных этимологий, отделять приставки чёрточками (мета-физика — это ведь не просто метафизика, а то, что за пределами, поверх, помимо физики), выуживать в глубинах памяти и толщах словарей диалектизмы и устаревшие выражения, подчёркивать созвучия: die Sprache spricht, и аккуратно воспроизводить их в переводе: язык язычит. Или нет, говор говорит». Вот и Надаш «следует золотым стандартам философской прозы того времени: употребляет архаичные грамматические формы, «намеренно повторяет слова <…> и смакует созвучия, даже если они не приносят никакого дополнительного смысла <…>, повторяет одно за другим однокоренные временные союзы и наречия». Представляю, какую нелёгкую задачу всё это ставило перед создательницей русского текста, призванного как можно точнее передавать дух оригинала.

Во всяком случае, говоря об одной из ведущих тем и нашей, и не только нашей культуры, Надаш протаптывает нехоженные тропы. По всем приметам, они лежат весьма далеко от мейнстрима — от его стереотипов и инерций. Тем интереснее: высока вероятность того, что дерзнувшим отправиться по ним вслед за автором предстоит открыть неизведанные пространства.